Волей судеб я оказалась на какое-то время в Ереване, поэтому мне посчастливилось увидеть одну из столиц текущей русской эмиграции. Поразительно, как синие, дохлые москвичи и петербуржцы расцветают под армянским солнцем! За цену втрое ниже, чем в Российских столицах, здесь открывается доступ к фруктово-овощным амброзиям, о которых наши понаехавшие и мечтать не могли. И вот уже бледные ценители спешелти кофе упиваются настоящей ароматной клубникой, красными сочными помидорами, сладким тутовником и вдыхают яркие ароматы кинзы и базилика, какие никогда не витали на прилавках пятерочки.
Ободрившись, русские удаленщики деловито наводняют кафе-библиотеку Мирзояна, где интернет едва выдерживает такую концентрацию ноутбуков, а местные официанты, очевидно, никогда не обслуживали столько привередливых посетителей сразу. На моих глазах развернулся диалог, от которого, клянусь, покраснел весь армянский туф на стенах:
- Напиток?
- Да, сок яблочный, пожалуйста… Только из каких он яблок, красных или зеленых?
- Зеленых.
- Эх, тогда не подходит. Давайте морковный.
- Такого нет.
- Может, грейпфрутовый?
- Хорошо.
- А он из холодильника?
- Нет.
- Ну, тогда воды. Без газа. С долькой лимона. В высоком стакане. И ложечку еще положите, пожалуйста. И салфетку. Мерси шат.
С точки зрения лингвистической адаптации, мало кто идет дальше, чем «барев дзес» и «мерси шат», но это никому не мешает, поскольку в городских поликлиниках, на рынке, на почте, в полицейском участке, да и вообще в любом социальном институте вам все объяснят по-русски. Это армянская среда билингвальна, а русская нет. Хотя некоторые стараются, организуют занятия по изучению армянского, но все это так, реверанс.
Для меня и по-русски эта среда непроизносимая, повсюду Арарат, гранат, виноград, Джермук, Гарни, Гегард - гортань потеет. Но жара, горы, красота - музыка, конечно. Все это сладкий сон, в котором вкусно, уютно, спокойно, безопасно, и только иногда доносятся с улиц тревожные протесты против Пашеняна, но какое дело удаленщикам до этой политики.
А потом таксисты восхищаются: Петербург, говорят, культура, бывал, жил в Купчино, великолепно! Сложно нашему удаленщику оценить это восхищение, едва выбравшись из депрессивного пузыря кухонных дискуссий. Очень сложно.
Мне тут посоветовали почитать “Уроки Армении” Андрея Битова, и я, знаете, почитала. Битов писатель-постмодернист, воспринимает Ереван лингвистически, составляет свой туристический словарь, любуется буквами, смакует слова, напряженно слушает людей. Сирд (сердце), гини (вино), пар (танец), апуш (идиот) и далее тонкие рассуждения о культуре, истории, душе человеческой. Настоящий хороший писатель!
Я не писатель, а скорее постоклепатель, хотя составление вот таких вот словарей всегда доставляло мне странное удовольствие. У меня с Ереваном совсем другие отношения и другой опыт. Видите ли, я последние три с половиной месяца как можно натуральнее старалась прикидываться музыковедом. Почему? Потому что таковы были профессиональные академические вызовы. Мою дневную рутину составляло многочасовое прослушивание Вагнера (свят, свят), Мусоргского и Шостаковича, чтение Адорно, Гаспарова и Кейджа. Музыковедом я так и не стала (все по верхам), зато, приехав в Ереван, начала именно с музыки. И тут действительно есть что послушать!
Прежде всего, совершенно до дыр я заслушала сочинения Спендиаряна, особенно “Ереванские этюды”, особенно их первую часть — “Энзели”. Этим волшебным словом называют иранский порт, сыгравший трагическую роль в судьбе белого флота, а также армянский народный танец. Это музыка симфоническая, написанная композитором, прошедшим классическую русскую музыкальную школу, но обогащенная народной экзотикой. Есть в этой музыке что-то выверенное и гипнотическое.
Совсем другое - Комитас! Странное совпадение: я прожила пару лет на Васильевском рядом с памятником Комитасу, но впервые услышала его только в Ереване. Вот он с детства слушал и напевал народные армянские мотивы, и только потом поехал в Берлин изучать классику и теорию композиции, после занимался музыкальной этнографией и, признаться, сочинял очень красиво. Фантастически звучат “Лорийский оровел”, это вроде как трудовая песня, и “Зар-знг”, на слух кажется, это что-то танцевально-заклинательное.
Послушала Хачатуряна, которого в 1930-е годы вместе с Шостаковичем и Мураделли показательно и, как водится, безосновательно обвиняли в буржуазном формализме, что бы это ни значило. Кажется, сегодня это называется словом с неприятным зиянием внутри - “иноагенты”! Заходила в музей-квартиру Хачатуряна, но там эту политическую истерику деликатно не вспоминают. Я ждала от композитора провокации, дерзости, национальных красок, подрывных настроений, но нет, все как-то очень скромно, почти конъюнктурно.
Наконец, случился со мной Параджанов, который к музыке отношения не имеет, зато у него другой невербальный язык - это изображение. Высоко-высоко над ущельем в Ереване есть музей Параджанова, где собраны удивительные апликации-инсталяции, в которых замурована вся его бытовая история. Среди множества поэтически скомпанованных артефактов имеется письмо от Federico Fellini.
В начале 1970-х Параджанов показывает "Цвет граната", вполне публично критикует партию и, видимо, морально готовится хлебнуть баланды, в это время Fellini пишет из Рима в Киев:
Io non ti conosco, caro Sergei, ma dopo il tuo poetico messaggio mi sembra di conoscerti da sempre…
(Я не знаю Вас, дорогой Сергей, но после Вашего поэтического послания я чувствую, что знал Вас всегда...)
Помню, в довоенное время все хотели наводить мосты, искать глубокие общие связи, дружить, сейчас одно расстройство.
Закончу “спендиарофоном”. Это такой музыкальный инструмент, перкуссия, которую придумал Спендиарян, поскольку ему не хватало звонких бубенчиков для музыкальных эффектов. Так вот, если я решусь сочинять музыку, готовьтесь услышать “агафонофон”.
Ваша,
Яна
Комментариев нет:
Отправить комментарий